Неточные совпадения
На Леню костюмов недостало; была только надета на голову красная вязанная из гаруса шапочка (или, лучше
сказать, колпак) покойного Семена Захарыча, а в шапку воткнут обломок белого страусового пера, принадлежавшего еще
бабушке Катерины Ивановны и сохранявшегося доселе в сундуке в виде фамильной редкости.
Он хотел было дать ей книгу прочесть. Она, медленно шевеля губами, прочла про себя заглавие и возвратила книгу,
сказав, что когда придут Святки, так она возьмет ее у него и заставит Ваню прочесть вслух, тогда и
бабушка послушает, а теперь некогда.
— Bonjour, chère cousine, [Здравствуйте, дорогая кузина (фр.).] —
сказал один из гостей, войдя в комнату и целуя руку
бабушки.
Когда молодой князь подошел к ней, она
сказала ему несколько слов, называя его вы, и взглянула на него с выражением такого пренебрежения, что, если бы я был на его месте, я растерялся бы совершенно; но Этьен был, как видно, мальчик не такого сложения: он не только не обратил никакого внимания на прием
бабушки, но даже и на всю ее особу, а раскланялся всему обществу, если не ловко, то совершенно развязно.
Хотя мне в эту минуту больше хотелось спрятаться с головой под кресло
бабушки, чем выходить из-за него, как было отказаться? — я встал,
сказал «rose» [роза (фр.).] и робко взглянул на Сонечку. Не успел я опомниться, как чья-то рука в белой перчатке очутилась в моей, и княжна с приятнейшей улыбкой пустилась вперед, нисколько не подозревая того, что я решительно не знал, что делать с своими ногами.
— О чем? —
сказал он с нетерпением. — А! о перчатках, — прибавил он совершенно равнодушно, заметив мою руку, — и точно нет; надо спросить у
бабушки… что она
скажет? — и, нимало не задумавшись, побежал вниз.
— Я вам
скажу, как истинному другу, — прервала его
бабушка с грустным выражением, — мне кажется, что все это отговорки, для того только, чтобы ему жить здесь одному, шляться по клубам, по обедам и бог знает что делать; а она ничего не подозревает.
Бабушка, казалось, была очень рада видеть Сонечку: подозвала ее ближе к себе, поправила на голове ее одну буклю, которая спадывала на лоб, и, пристально всматриваясь в ее лицо,
сказала: «Quelle charmante enfant!». [Какой очаровательный ребенок! (фр.)] Сонечка улыбнулась, покраснела и сделалась так мила, что я тоже покраснел, глядя на нее.
Я не мог наглядеться на князя: уважение, которое ему все оказывали, большие эполеты, особенная радость, которую изъявила
бабушка, увидев его, и то, что он один, по-видимому, не боялся ее, обращался с ней совершенно свободно и даже имел смелость называть ее ma cousine, внушили мне к нему уважение, равное, если не большее, тому, которое я чувствовал к
бабушке. Когда ему показали мои стихи, он подозвал меня к себе и
сказал...
— Проси, —
сказала бабушка, усаживаясь глубже в кресло.
Большая девица, с которой я танцевал, делая фигуру, заметила меня и, предательски улыбнувшись, — должно быть, желая тем угодить
бабушке, — подвела ко мне Сонечку и одну из бесчисленных княжон. «Rose ou hortie?» [Роза или крапива? (фр.)] —
сказала она мне.
— Да, это прекрасно, моя милая, —
сказала бабушка, свертывая мои стихи и укладывая их под коробочку, как будто не считая после этого княгиню достойною слышать такое произведение, — это очень хорошо, только
скажите мне, пожалуйста, каких после этого вы можете требовать деликатных чувств от ваших детей?
— Нет, не нужно, —
сказал учитель, укладывая карандаши и рейсфедер в задвижной ящичек, — теперь прекрасно, и вы больше не прикасайтесь. Ну, а вы, Николенька, — прибавил он, вставая и продолжая искоса смотреть на турка, — откройте наконец нам ваш секрет, что вы поднесете
бабушке? Право, лучше было бы тоже головку. Прощайте, господа, —
сказал он, взял шляпу, билетик и вышел.
Я решительно не помню, каким образом вошла мне в голову такая странная для ребенка мысль, но помню, что она мне очень нравилась и что на все вопросы об этом предмете я отвечал, что непременно поднесу
бабушке подарок, но никому не
скажу, в чем он будет состоять.
— А, ты здесь! —
сказала, поворачиваясь в своем кресле,
бабушка. — Иди же, мой дружок, иди.
Он уверил ее, что детей нужно везти в Москву, а ей одной, с глупой гувернанткой, оставаться в деревне, — она поверила;
скажи он ей, что детей нужно сечь, так же как сечет своих княгиня Варвара Ильинична, она и тут, кажется бы, согласилась, —
сказала бабушка, поворачиваясь в своем кресле с видом совершенного презрения.
— Надеюсь, ты не будешь скучать у меня, мой дружок, —
сказала бабушка, приподняв ее личико за подбородок, — прошу же веселиться и танцевать как можно больше. Вот уж и есть одна дама и два кавалера, — прибавила она, обращаясь к г-же Валахиной и дотрагиваясь до меня рукою.
— Вы уже знаете, я думаю, что я нынче в ночь еду в Москву и беру вас с собою, —
сказал он. — Вы будете жить у
бабушки, a maman с девочками остается здесь. И вы это знайте, что одно для нее будет утешение — слышать, что вы учитесь хорошо и что вами довольны.
Несмотря на то, что княгиня поцеловала руку
бабушки, беспрестанно называла ее ma bonne tante, [моя добрая тетушка (фр.).] я заметил, что
бабушка была ею недовольна: она как-то особенно поднимала брови, слушая ее рассказ о том, почему князь Михайло никак не мог сам приехать поздравить
бабушку, несмотря на сильнейшее желание; и, отвечая по-русски на французскую речь княгини, она
сказала, особенно растягивая свои слова...
Карл Иваныч одевался в другой комнате, и через классную пронесли к нему синий фрак и еще какие-то белые принадлежности. У двери, которая вела вниз, послышался голос одной из горничных
бабушки; я вышел, чтобы узнать, что ей нужно. Она держала на руке туго накрахмаленную манишку и
сказала мне, что она принесла ее для Карла Иваныча и что ночь не спала для того, чтобы успеть вымыть ее ко времени. Я взялся передать манишку и спросил, встала ли
бабушка.
Осторожно подойдя к креслу
бабушки и слегка дотрагиваясь до ее мантилии, я шепотом
сказал ей...
— Не знаю, —
сказала она. — Она не велела учиться, а велела итти гулять с мисс Гуль к
бабушке.
— Хе-хе-хе, посмотрим!
Бабушка надвое
сказала.
— Коли раздавят, туда и дорога, — промолвил Базаров. — Только
бабушка еще надвое
сказала. Нас не так мало, как вы полагаете.
Но мать, не слушая отца, — как она часто делала, — кратко и сухо
сказала Климу, что Дронов все это выдумал: тетки-ведьмы не было у него; отец помер, его засыпало землей, когда он рыл колодезь, мать работала на фабрике спичек и умерла, когда Дронову было четыре года, после ее смерти
бабушка нанялась нянькой к брату Мите; вот и все.
—
Бабушка, хлеба, —
сказал мальчик, — я с утра ничего не ел, умираю с голоду.
Борис. Отчего ж не
сказать? Знали
бабушку нашу, Анфису Михайловну?
— Какое рабство! —
сказал Райский. — И так всю жизнь прожить, растеряться в мелочах! Зачем же, для какой цели эти штуки,
бабушка, делает кто-то, по вашему мнению, с умыслом? Нет, я отчаиваюсь воспитать вас… Вы испорчены!
Райский зашел к нему и с удивлением услышал эту новость. Обратился к
бабушке, та
сказала, что у него в деревне что-то непокойно.
—
Бабушка! —
сказала она с торопливым трепетом, — ради Бога, если любите меня, как я вас люблю… то обратите все попечения на Марфеньку. Обо мне не заботьтесь…
— Это бывает к росту, —
сказала бабушка, — кажется, тебе уж не кстати бы…
— Вы или
бабушка правду
сказали: мы больше не дети, и я виноват только тем, что не хотел замечать этого, хоть сердце мое давно заметило, что вы не дитя…
— Была бы несчастнейшее создание — верю,
бабушка, — и потому, если Марфенька пересказала вам мой разговор, то она должна была также
сказать, что я понял ее и что последний мой совет был — не выходить из вашей воли и слушаться отца Василья…
— Вынь все из него и положи в моей комнате, —
сказал он, — а чемодан вынеси куда-нибудь на чердак. — Вам,
бабушка, и вам, милые сестры, я привез кое-какие безделицы на память… Надо бы принести их сюда…
— Ты, Борюшка, прости меня: а ты, кажется, полоумный! —
сказала бабушка.
— Напрасно вы требовали должной вам дани, поклона, от этого пня, —
сказал он, — он не понял вашего величия. Примите от меня этот поклон, не как
бабушка от внука, а как женщина от мужчины. Я удивляюсь Татьяне Марковне, лучшей из женщин, и кланяюсь ее женскому достоинству!
«
Бабушка велела, чтоб ужин был хороший — вот что у меня на душе: как я ему
скажу это!..» — подумала она.
— Полно, Борис Павлович, вздор молоть, — печально, со вздохом
сказала бабушка. — Ты моложе был поумнее, вздору не молол.
— Вижу, —
сказала она, — и от этого мне больнее становится за все то, что я сделала со всеми вами. Что было с
бабушкой!
— Вера! ты нездорова, ты бы поговорила с
бабушкой… — серьезно
сказал он.
— Ничего. Я встретил Якова, он
сказал, что ты здесь, я и пришел…
Бабушка…
— Ах,
бабушка! я сейчас поеду и
скажу Марку…
— Ну, Бог вас простит! — смеясь,
сказала бабушка. — Вам — ничего, я знаю. Вон вас каким Господь создал — да Вера-то: как на нее нет страха! Ты что у меня за богатырь такой!
— Ты сама чувствуешь,
бабушка, —
сказала она, — что ты сделала теперь для меня: всей моей жизни недостанет, чтоб заплатить тебе. Нейди далее; здесь конец твоей казни! Если ты непременно хочешь, я шепну слово брату о твоем прошлом — и пусть оно закроется навсегда! Я видела твою муку, зачем ты хочешь еще истязать себя исповедью? Суд совершился — я не приму ее. Не мне слушать и судить тебя — дай мне только обожать твои святые седины и благословлять всю жизнь! Я не стану слушать: это мое последнее слово!
— Гадкая книга,
бабушка, —
сказала Марфенька, — что они вытерпели, бедные!..
— Вы оба с ума сошли, —
сказала бабушка, — разве этак здороваются?
Вера, узнав, что Райский не выходил со двора, пошла к нему в старый дом, куда он перешел с тех пор, как Козлов поселился у них, с тем чтобы
сказать ему о новых письмах, узнать, как он примет это, и, смотря по этому, дать ему понять, какова должна быть его роль, если
бабушка возложит на него видеться с Марком.
Вера встала утром без жара и озноба, только была бледна и утомлена. Она выплакала болезнь на груди
бабушки. Доктор
сказал, что ничего больше и не будет, но не велел выходить несколько дней из комнаты.
— Николай Андреич сейчас придет, —
сказала Марфенька, — а я не знаю, как теперь мне быть с ним. Станет звать в сад, я не пойду, в поле — тоже не пойду и бегать не стану. Это я все могу. А если станет смешить меня — я уж не утерплю,
бабушка, — засмеюсь, воля ваша! Или запоет, попросит сыграть: что я ему
скажу?
Он
сказал, что нет.
Бабушка подозрительно поглядела на него.